Коммунист Тапочкин проснулся и громко перднул. От дикого зловония пролетающая мимо муха ебнулась куда-то, а кошка, спавшая где-то под одеялом, адски захрипела и пулей выскочила из теплой норки. Тапочкин потянулся, а кошка блевала где-то в коридоре, за что в последствии и опиздюлилась. За окошком во всю шествовал сентябрь. Солнышко все еще грело, а золотые кроны деревьев почтенно напоминали, что осень уже таки пришла. Выспавшийся коммунист в черных трусах и белой майке вышел на балкон покурить и тут же вляпался в голубиный помет. Пиздоблядская летучая хуета, блядь. Говнопроебище, твою ж медь, сука, бля. Разлетались тут, уебки помойные, твою мать. Тапочкин обругал невинную птицу, вытер тапок об пол и закурил. Надо будет Лизавету вывести погулять, подумал заботливый муж и харкнул куда-то за балкон.

Лизавета надела белое платье и носки, тоже белые. Они с мужем пошли на бульвар гулять. По традиции, Лизавета уговорила мужа купить ей мороженного, на что тот нехотя согласился. Сам же Тапочкин купил себе лимонад, по цвету напоминающий кошачью мочу. Парочка села на лавочку, Тапочкин начал забивать табак в самокрутку. Что-то ему перестали нравится обычные сигареты, особенно после того, как он прочел статью в интернете, что сигарета – это свечка фашизму, троцкизму и демократии. Тапочкин решил сам делать себе куреху, чем собственно и занимался. Он выставил ноги вперед, что прохожие спотыкались о них. Но всем было похуй. Почти всем.

С краю дорожки шла старушка с клюкой. Что-то бормотала себе под нос и неожиданно (!!) наткнулась на ноги Тапочкина. На слова «расставють тут свои ножищи», Тапочкин среагировал со скоростью пикирующего бомбардировщика. «Ебаная, блядь, ведьма, хули ты тут расходилась, бля. Порядочные старушки дома сидят и варенье жрут, а ты поганая хули выползла? А ну пиздуй, бля, домой, карга сраная». За что и получил клюкой по голове. Тапочкин было подорвался встать и харкнуть в ебало наглой старчелы, но его остановила жена, со словами, «хватит портить мне выходной». Тапочкин харкнул в голубя, промахнулся, снова харкнул, попал и на этом успокоился.

А в соседних кустах сидел и следил за Тапочкиным инвалид Колмыкин. На его шее болтался небольшой бинокль, спизженный им еще в молодости в местном театре. Когда Тапочкины собрались идти домой, инвалид Колмыкин спрятал бинокль в карман, расстегнул ширинку и начал дрочить. Просто дрочить. Ни на кого. Он часто это делал. Любил сидеть в кустах и дрочить. Но теперь у него была цель. На него была возложена миссия. Хуй знает кем, но возложена. Даже он сам нихуя не помнил. Но точно знал, что именно он скинет с лица земли путы красного террора. Инвалид Колмыкин кончил.